Алистер Кроули. Зов Двенадцатого Эфира, имя которому LOE

LOE^[1]

В камне возникают два огненных столпа, а между ними — колесница, объятая белым пламенем.

Видимо, это колесница из Седьмого Ключа Таро. Но в нее запряжены четыре сфинкса разного рода, подобные четырем сфинксам на двери усыпальницы адептов: составляющие их части в каждом расположены по-разному.

Сама колесница — как серп ущербной луны. Полог ее укреплен на восьми янтарных столпах. Столпы стоят вертикально, но полог на них — весь ночной небосвод.

Колесницею правит возничий в золотых доспехах, усыпанных сапфирами; поверх доспехов на плечи его накинута белая мантия, а на нее — красная мантия. Его золотой шлем увенчан фигурой рака. В руках у возничего — чаша, от которой исходит красный свет, разгорающийся все ярче и ярче; и вот уже сиянье чаши затмило все остальное и наполнило весь Эфир.

Чудесное благоуханье разлито в этом Эфире, подобное благовонию Ра-Хор-Хута, но более тонкое, как если бы жгли только квинтэссенцию этого благовония. В нем — густота, сладострастность и человечность крови, и сила и свежесть мяса, и сладость меда, и чистота оливкового масла, и святость того масла, которое готовят из мирры, корицы и корня галанги^[2].

Раздается голос колесничего — глубокий и торжественный, вселяющий благоговение, подобный гулу огромного колокола, доносящегося из дальней дали: «Да узрит чашу сию тот, чья кровь излилась в нее, ибо вино в чаше сей — это кровь святых. Да славится Багряная Жена, Вавилон, мать мерзостям, сидящая на Звере^[3], ибо кровью их она окропила все пределы земли, и се! смешала ее в чаше блуда своего.

Дыханием поцелуев своих она взволновала ее, и стала кровь сия вином Причастия, вином Субботним; и на Священном Собрании поднесла она его своим прихожанам, и опьянились они и лицом к лицу узрели Отца моего. Тем соделались они причастниками Таинства священного сосуда сего, ибо кровь есть жизнь. Так восседает она в роды родов; и не пресытятся праведные поцелуями ее; и убийствами и любодеяниями своими обольщает она всю вселенную. И явлена в том слава Отца моего, коий есть истина».

(Вино это таково, что крепость его сияет сквозь чашу, опьяняя меня до головокружения. Оно уничтожает всякую мысль. Лишь оно одно остается, и имя ему — Сострадание. Под Состраданием я понимаю таинство страдания, разделенное истинными последователями Высочайшего. И это — экстаз, в котором нет ни капли боли. Его пассивность (=страсть)^[4]подобна самоотдаче в любви.)

Голос продолжает: «Сие — тайна Вавилон, Матери мерзостям, и тайна прелюбодеяний ее, ибо она отдалась всему живому и причастилась таинству его. И соделавшись рабою каждому, стала она госпожой надо всеми. Еще не дано тебе ныне постичь славу ее.

Прекрасна ты, о Вавилон, и желанна, ибо предалась ты всем тварям живым и силу их превозмогла своею слабостью^[5]. Ибо, соединившись с ними, ты постигла. Потому называют тебя Пониманием^[6], о Вавилон, Госпожа Ночи!

Это то, о чем сказано: “О мой Бог! Дай мне в одном последнем экстазе достичь единенья со Многим!”^[7] Ибо она есть Любовь, и едина ее любовь; и эту любовь она разделила на бесконечность любовей, каждая из которых едина и равна Той Единой Любви; так “от собранья, закона и света она перешла к безначалью уединенья и тьмы. Ибо так надлежит ей вовеки скрывать сиянье Свое”^[8].

О, Вавилон, Вавилон, могучая Мать на спине венценосного зверя! упои меня вином любодеяний твоих; поцелуями своими изнури меня до смерти, дабы и я, виночерпий твой, смог постичь».

И вот, за рдяным жаром чаши открылось взору моему в далекой выси видение Вавилон, беспредельно великой. Зверь же, на коем восседает она, — то Властитель Города Пирамид, который созерцал я в четырнадцатом Эфире.

И померкли образы в сиянии чаши, и ангел молвил: «Еще не дано тебе постичь тайну Зверя, ибо она не от таинств Эфира сего, и немногие из перерожденных в Понимании на это способны»^[9].

Всё ярче и пламеннее сияет чаша. Зыблется разум мой, сокрушенный экстазом.

И Ангел молвит: «Блаженны святые, ибо кровь их смешалась в чаше и не разделится впредь. Ибо Вавилон Прекрасная, Матерь мерзостям, поклялась на священной kteis своей, до последней частицы объятой страданьем, что не отдохнет она от прелюбодеяний своих, доколе кровь всего живого не соберется в ней, и не сгустится вином, и не вызреет, и не освятится, и не станет достойна возвеселить сердце Отца моего. Ибо Отец мой изнемог под бременем лет и не всходит на ложе ее. Но совершенное вино сие станет квинтэссенцией и эликсиром, и обновится его юность от питья сего; и будет так в роды и роды, доколе истлевают и сменяются миры за веком век, и раскрывается вселенная как Роза и замыкается как Крест, что свертывается в Куб.

И се — комедия Пана, кою играют ночью в густом лесу^[10]. И се — мистерия Диониса Загрея, кою празднуют на священной горе Киферон^[11]. И се — тайна братьев Розы и Креста; и се — средоточие ритуала, что вершится в Усыпальнице Адепта, сокрытой в недрах Горы Пещер, Священной Горы Абиегнус^[12].

И се — значение Пасхальной Вечери: пролитие крови Агнца есть ритуал Темных Братьев, ибо они запечатали Врата кровью, дабы Ангел Смерти не вошел в них^[13]. Они отделились от общества святых. Они замкнулись от сострадания и понимания. Проклятие на них, ибо кровь свою они заточили в сердце своем^[14].

Бегут они от поцелуев Матери моей Вавилон и в одинокой твердыне своей возносят молитвы ложной луне. И связаны они между собою клятвой и великим проклятием. И злодеяния свои замышляют они сообща, и даны им сила и власть, и варят они в котлах своих терпкое вино обмана, смешанное с ядом себялюбия.

Так ведут они войну со Священным, насылая обманы свои на человеков и на все живое, дабы ложное их сострадание называли состраданием, а ложное их понимание — пониманием, ибо в этом их наисильнейшее колдовство.

Но от собственного яда приходит им погибель, и в одиноких твердынях своих будут они пожраны Временем, заманившим их к себе на службу, и могучим демоном Хоронзоном, их хозяином, чье имя — Вторая Смерть^[15], ибо кровь, которой они окропили свои Врата, дабы запереться от Ангела Смерти, — это ключ, с которым он входит»^[16].

Ангел молвит: «И вот слово двойной силы в голосе Мастера — слово, в котором Пять и Шесть проникают друг в друга^[17]. Это тайное проникновенье: никто его не постигнет, кроме тех, кто постиг. И посему это Ключ ко Вратам Силы, ибо нет силы вечной, кроме одной лишь той, что нисходит в моей колеснице от Вавилон — из Града Пятидесяти Врат, Врат Бога Óна (ноЛАБАБ)^[18]. Сверх того, Он [On] — это Ключ к Усыпальнице, число которой — 120^[19]. И так же Величие и Красота происходят от Божественной Мудрости^[20].

Но эта тайна — далеко за пределами твоего пониманья. Ибо Мудрость — это Мужчина, а Понимание — Женщина, и до тех пор, пока ты не поймешь в совершенстве, ты не станешь премудрым. Открою, однако, тебе тайну Эфиров: они связаны не только с сефирот, но и с путями. План Эфиров проницает собой и объемлет ту вселенную, в которой утверждены сефирот, а потому порядок Эфиров отличен от Древа Жизни. Совпадают они лишь в нескольких точках. Но знанье Эфиров — глубже знанья сефирот, ибо в Эфирах сокрыто знанье Эонов и знанье Телемы. И каждому это знанье будет дано по мере его разуменья». (Он сообщил некие тайны личного свойства бессознательной части ума духовидца.)

Тут доносится голос извне: «Се, я узрел тебя до конца».

И начинает звонить огромный колокол. Из днища колесницы выходят шестеро детей, и в руках у них — покров, столь тонкий и прозрачный, что его почти не видно. Но они накрывают им Чашу — ангел же благоговейно склоняет голову — и свет Чаши полностью гаснет. И тотчас как будто заходит солнце во всем Эфире, ибо он до сих пор озарялся одним лишь сияньем Чаши.

Весь свет вышел из камня, и мне очень холодно.

Бу-Саада,

4—5 декабря 1909 года, 11:30 — 1:20 ночи.

© Перевод: Анна Блейз

© PAN’S ASYLUM Lodge O.T.O.

© Thelema.RU