Алистер Кроули. Liber ABA. Книга Четыре. Глава IX: Пантакль

Если Магическая Чаша — это небесная пища Мага, то Магический Пантакль — это его пища земная.

Схожим образом Жезл был его божественной силой, а Меч — силой человеческой.

Чаша вогнута, дабы воспринимать влияния свыше. Пантакль плосок, как плодородные равнины земли.

Само слово «Пантакль» подразумевает образ Всего Сущего, «omne in parvo»[1]; однако это достигается лишь через магическое преображение Пантакля. Силою нашей Магии мы превратили Меч в символ всего сущего; такую же работу надлежит проделать и с Пантаклем. И то, что было лишь куском обычного хлеба, станет телом Господа!

Жезл — это воля человека, его мудрость, его слово; Чаша — его понимание, сосуд благодати; Меч — его разум; а Пантакль — не что иное, как его тело, храм Святого Духа.

Какова длина этого Храма?
От севера до юга.

Какова ширина этого Храма?
От востока до запада.

Какова высота этого Храма?
От Бездны до Бездны.

Следовательно, во всей поднебесной не найдется такой вещи, подвижной или недвижной, что не входила бы в этот пантакль, даже если размеры его — всего лишь «восемь дюймов в диаметре и полдюйма в толщину».

Огонь — вовсе не вещество; вода — сочетание элементов; воздух — практически смесь элементов; земля же заключает в себе это все в смеси и в сочетании.

Так же обстоит дело и с Пантаклем, символом земли.

А поскольку Пантакль этот изготовлен из чистого воска, не забывайте, что «все живое священно»[2].

Каждое явление — священное таинство. Нет такого факта и нет такой лжи, которым не нашлось бы места в Пантакле: он — великая сокровищница, из которой черпает Маг.

«В хлебах румяных вкусим мы пищу мира и будем сильны»[3],[4].

В разделе о Чаше было показано, как всякий факт следует сделать значимым, как всякому камню следует отвести подобающее место в мозаике. Горе, если хоть один камень окажется не на своем месте! Но не собрав все камни до единого, не сложишь мозаику вовсе.

Эти камни суть простые впечатления или переживания; ни одно из них не должно быть отвергнуто.

Даже если ты видишь, что это чаша с Ядом, протянутая тебе врагом, — не отказывайся! Выпей ее в твердости духа — и не ты упадешь замертво, а он!

Как мне отвести камбоджийской живописи подобающее место в искусстве, если я, например, никогда не слыхал о Камбодже? Как геологу оценить возраст слоев, залегающих под меловыми пластами, если он не обладает знаниями, не имеющими прямого отношения к геологии, — знаниями об истории животных, из чьих останков сформировались эти меловые отложения?

Здесь перед магом встает огромная проблема. Разумеется, он не в силах объять весь потенциальный опыт. Он, конечно, может утешать себя философскими рассуждениями о том, что пределы Вселенной совпадают с границами того опыта, который у него все же имеется; однако в ранние годы жизни сфера личного опыта расширяется так стремительно, что соблазн поверить в существование иных разновидностей опыта, не входящих в эту сферу, становится слишком силен; а с практической точки зрения маг оказывается на перепутье столь многочисленных дорог познания, что выбрать какую-либо одну из них невероятно сложно.

Небезызвестный осел никак не мог выбрать между двумя кустами чертополоха; насколько же более затруднителен выбор для этого большего — о, несравненно большего! — осла, которого манят к себе две тысячи кустов!

Впрочем, что именно он выберет, по счастью, не так уж важно; желательно лишь остановить свой выбор на тех отраслях знания, которые имеют непосредственное отношение к универсальным задачам.

Следует выбрать не один предмет, а несколько, и предметы эти должны как можно более отличаться по характеру друг от друга. Важно, чтобы среди них оказался какой-нибудь вид спорта, в котором маг будет стремиться достичь вершин, и чтобы спорт этот наилучшим образом подходил для поддержания телесного здоровья.

Следует основательно овладеть классическими языками и литературой, математикой и естественными науками, а также изучить современные языки и познать превратности жизни в достаточной мере, чтобы без затруднений и без опаски путешествовать по всему свету.

Осваивать историю и географию он может по мере необходимости и желания; и что должно интересовать его в любом предмете больше всего, так это его связи с другими предметами, — дабы Пантакль его не пострадал от отсутствия того, что художники называют «композицией».

Сколь бы хорошей памятью он ни обладал, он обнаружит, что на одно впечатление, сохраняющееся хотя бы в течение дня, приходятся десятки тысяч других, ускользающих без следа. Залог совершенства памяти — мудрый выбор того, что следует удержать в ней.

Наилучшая память выбирает и судит таким образом, что в ней не остается практически ничего, не связанного с генеральным планом разума.

В каждом Пантакле будут заключаться первичные идеи круга и креста, хотя некоторые предпочтут заменить крест точкой, тау-крестом и треугольником. Иногда вместо круга используется Vesica Pisces или же круг образует [свернувшаяся кольцом] змея. Иногда в Пантакле бывают представлены время и пространство, идея причинности, а также три стадии развития философии, на которых объектами изучения становились соответственно Природа, Бог и Человек.

Иногда представлена также двойственность сознания; может фигурировать и само Древо Жизни или его подразделения. Желательно добавить какую-либо эмблему Великого Делания. Но в любом случае Пантакль останется несовершенным, если каждая идея не будет уравновешена своей противоположностью и если каждая такая пара идей не будет связана должным образом со всеми остальными парами.

Лучше, если первые наброски своего Пантакля Неофит сделает достаточно большими и сложными, а затем будет постепенно упрощать его, но не столько методом исключения, сколько путем объединения — примерно так, как зоолог, выделив четыре вида больших обезьян и человека, объединяет их затем в единую категорию «приматов».

Но заходить слишком далеко в упрощениях не стоит, ибо предельным символом является бесконечность. А поскольку окончательное разрешение противоположностей еще не достигнуто, изображать его символ не следует.

Если бы кто-либо добился доступа к V.V.V.V.V.[5] и спросил Его мнения о каком-либо предмете, то ответом почти наверняка стало бы глухое молчание; и даже такой ответ был бы не вполне удовлетворительным, поскольку «Дао дэ цзин» указывает, что Дао невозможно выразить ни молчанием, ни словами.

В ходе предварительной работы по сбору материалов идея Эго не столь уж важна: все впечатления суть различные аспекты не-эго, а Эго служит лишь приемником для них. По существу, для хорошо упорядоченного ума не подлежит сомнению, что впечатления реальны и что ум не является «tabula rasa» исключительно потому, что существуют «склонности» или «врожденные идеи», под влиянием которых одни идеи воспринимаются с меньшей, а другие — с большей готовностью[6].

С этими «склонностями» необходимо бороться: на неприятных фактах следует настаивать до тех пор, пока нашему Эго не станет совершенно все равно, чем питаться.

«Как бриллиант сияет красным подле розы и зеленым — рядом с листьями ее, так и ты пребудешь отделенным от Впечатлений»[7].

Эта великая задача — отделить «я» от впечатлений, или «вритти», — представляет собой одно из значений афоризма «solve», соответствующее тому «coagula», что совершается в самадхи. Таким образом, наш Пантакль символизирует все, чем мы являемся, и равнодействующую всего того, чем мы были склонны стать.
В «Дхаммападе» сказано:

«Все, чем мы есть, обусловлено разумом, основано на разуме, из разума сотворено.
Кто действует и говорит с нечистым помыслом, за тем несчастье идет по пятам, как колесо повозки — за волом.
Все, чем мы есть, обусловлено разумом, основано на разуме, из разума сотворено.
Кто действует и говорит с чистым помыслом, за тем следует счастье, как неотступная тень»[8].

Таким образом, Пантакль в определенном смысле тождествен Карме Мага.

Карма человека — это его «гроссбух». Баланс еще не сведен, и человеку неведомо, каков он окажется; более того, он даже не вполне осознает, какие долги ему предстоит выплатить и что, в свою очередь, причитается ему; более того, он не знает, когда именно будет предъявлен счет даже на те выплаты, которые он предвидит.

Если бы на таких условиях пришлось вести дела, вышла бы полная неразбериха, — и в действительности именно такая неразбериха и царит в жизни человека. Пока он корпит денно и нощно над какими-нибудь незначительными мелочами, некая исполинская сила, быть может, уже приближается «pede claudo»[9], чтобы сразить его.

Обычный человек способен прочесть далеко не все статьи из этого «гроссбуха»; способ их чтения описан в одном важном наставлении А.’. А.’. — «Книге 913», или «Тишарб».

Далее, примите к сведению, что Карма — это все, чем владеет человек, и все, чем он является. Его конечная цель — полностью избавиться от этого всего, когда настанет срок принести свое Я в жертву Возлюбленному[10]; но в начале своего пути маг — еще не Я, а всего лишь груда мусора, из которого предстоит выстроить это Я. Чтобы уничтожить магические орудия, сначала необходимо их изготовить.

Многие из тех, от кого трудно было ожидать подобной путаницы, в том числе и сам Будда, смешивали эту концепцию Кармы с поэтическими идеями справедливости и воздаяния.

Известно предание об одном из архатов Будды, который, будучи слепым, невольно передавил при ходьбе множество насекомых. (Убийство для буддистов — самое ужасное преступление.) Другие архаты вопросили, за что его постигла такая участь, и Будда поведал им длинную небылицу о том, как в прошлом воплощении их брат злоумышленно лишил зрения некую женщину. Но это просто сказка, жупел, пригодный лишь пугать детей; и это едва ли не худший из всех способов воспитания молодежи, какие только изобрела людская глупость.

Карма так не работает.

Да и в любом случае, нравоучительные сказки следует сочинять с большой осмотрительностью, а не то они обернутся против тех, кто ими пользуется.

Помните Страсть и Терпение Баньяна[11]? Озорная Страсть играла, сколько ей было угодно, пока не переломала все игрушки, а послушное маленькое Терпение аккуратно откладывало свои игрушки в сторону. Но Баньян забыл упомянуть, что к тому времени, когда Страсть переломала все игрушки, она успела перерасти всякую нужду в них.

Карма работает отнюдь не по принципу «око за око». «Око за око» — это, в своем роде, правосудие дикаря, а наши человеческие представления о правосудии совершенно чужды уставу Вселенной.

Карма — это Закон Причины и Следствия. В ее действии нет никакой соразмерности. Невозможно предсказать, что повлечет за собой та или иная случайность; а вся Вселенная — это и есть одна грандиозная случайность.

Мы можем хоть тысячу раз ходить к знакомым на чай безо всяких происшествий, но на тысяча первый встретим по дороге кого-нибудь, кто раз и навсегда изменит все течение нашей жизни.

Каждое впечатление, воспринятое нашим разумом, — это, в определенном смысле, равнодействующая всех сил, влиявших на нас в прошлом; ни одна мелочь не проходит бесследно, не приняв хоть какого-нибудь участия в формировании нашего характера. Но этот принцип не имеет ничего общего с грубым возмездием. Можно за какой-нибудь час истребить сотню тысяч вшей, как однажды довелось Брату P[erdurabo] у подножья ледника Балторо[12]. Было бы нелепо предполагать по примеру теософов, что за это его теперь сто тысяч раз убьет вошь.

Мелкие статьи расхода и прихода проходят отдельно от гроссбуха Кармы, и совокупный оборот по этим мелким статьям значительно больше, чем по сделкам, удостаивающимся гроссбуха.

Объевшись лососиной, мы заработаем несварение и, по всей вероятности, ночные кошмары. Но было бы глупо утверждать, что за это нас когда-нибудь съест лосось и мы не пойдем ему впрок.

С другой стороны, мы постоянно терпим ужасные наказания за поступки, которые вовсе нельзя назвать преступлениями. Даже своими добродетелями мы подчас навлекаем на себя кару оскорбленной природы.

Карма растет лишь на том материале, который годится ей в пищу; и чтобы вырастить Карму надлежащим образом, необходимо держать ее на строжайшей диете.

В жизни большинства людей дело обстоит так, что действия их аннулируют друг друга: каждое приложенное усилие тотчас же уравновешивается леностью. Эрот уступает место Антэроту[13].

На тысячу человек не найдется и одного, кто хотя бы для вида попытался вырваться из обыденности животной жизни.

Рождение — страдание.

Жизнь — страдание.

Старость, болезнь и смерть — страдание[14].

Но величайшее из всех несчастий — перерождение.

«О, сколь горестно! рожденье вновь и вновь!» — как сказал Будда[15].

Каждый день человек делает понемножку того и понемножку сего; через ум его проходят то добрые мысли, то недобрые; но в действительности он ровным счетом ничего не совершает. К концу дня тело и ум изменяются, изменяются безвозвратно. Но какой «смысл» во всех подобных переменах?

Много ли найдется людей, способных оглянуться в прошлое, на много лет назад, и сказать, что они по-настоящему продвинулись в каком-либо определенном направлении? А тех, у кого это продвижение проходило разумно и в согласии с осознанной волей, — и того меньше! Мертвый груз изначальной обусловленности, с которой мы родились, перевешивает с лихвой все наши усилия. Неосознанные влияния несравненно сильнее всех тех, которые мы хоть как-нибудь осознаём. Вот она, «плотность» нашего Пантакля, — Карма нашей Земли, со скоростью в тысячу миль в час непрестанно кружащей нас вокруг своей оси, хотим мы того или нет. А тысяча — это Алеф, заглавная Алеф, микрокосм всепроницающего воздуха, Дурак колоды Таро, бесцельность и фатальность всего сущего!

Вот поэтому-то «вылепить» и «обработать» этот грузный Пантакль очень непросто.

Мы можем вырезать на нем знаки кинжалом, однако едва ли участь их будет завиднее той, что выпала на долю изваяния Озимандии, Царя Царей, в песках бескрайней пустыни[16].

Мы чертим символ на льду; поутру его сотрут следы чьих-нибудь коньков; символ этот — не более чем царапины на поверхности ледяной толщи, да и сам лед неизбежно растает под лучами солнца. Воистину работа над Пантаклем может ввергнуть мага в отчаяние! Исходный материал есть у всех, и у каждого он не хуже, чем у прочих; но вылепить из него этот Пантакль с какой бы то ни было желанной целью, или хотя бы целью, доступной пониманию, или, на худой конец, просто какой-нибудь известной целью, — «Hoc opus, Hic labor est»[17]. Это и впрямь великий труд, равнозначный подъему из недр Аверна[18] до самых небес.

Чтобы свершить этот труд, прежде всего необходимо изучить свои склонности и проявить волю к развитию одних из них и к уничтожению других. В конечном счете уничтожению подлежат все составляющие Пантакля, однако некоторые из них непосредственно помогают нам подняться на такую высоту, на которой эта задача становится выполнимой; и среди всех этих составляющих нет ни одной, которая не могла бы время от времени приносить пользу.

А потому — будьте осмотрительны! Выбирайте! Выбирайте! Выбирайте!

Пантакль — неисчерпаемая кладовая; в ней всегда находится то, в чем у нас возникает нужда. Время от времени мы проветриваем ее, вытираем пыль и раскладываем средство от моли, но, как правило, времени на что-то большее нам не хватает.

Помните, что в путешествии с земли до звезд обременять себя слишком тяжелым багажом не следует. В конструкцию нашего аппарата не должно входить ничего, кроме частей, необходимых для его работы.

Верно, что наш Пантакль состоит сплошь из обманов, однако степень фальшивости этих обманов различна: одни каким-то оказываются более, а другие — менее ложными.

Вся Вселенная — иллюзия, однако избавиться от этой иллюзии нелегко. В сравнении с большинством вещей она истинна. Но девяносто девять из ста впечатлений ложны даже по сравнению с явлениями, принадлежащими к тому же плану, что и они сами.

Эти различия должны быть глубоко врезаны в поверхность Пантакля Священным Кинжалом.